Мы считаем себя бурятами, но думаем на русском

Разговаривая при надобности на английском. Дух в нас как-будто бурятский степной, однако разум русский бунтарский, а тянемся мы к жизни стерильной европейской. Поэтому мы читаем российскую литературу, и получаем иностранное образование. Мы везде. То есть мы нигде. На просьбу почитать стихи мы продекламируем Бродского, а напрягшись, и Байрона, но никогда Намжила Нимбуева или Дондока Улзытуева. Мы точно знаем, когда Наполеон пошел войной на Россию, но не ничего не знаем об образовании Бурятии. Если иностранцы просят нас рассказать об истории бурятов и родного края, мы теряемся и бормочем что-то невнятное про монголов и Чингисхана. Зато мы с ходу выдадим названия всех дисков Элвиса или порасуждаем о особенностях творчества Герберта Уэллса. Мы ходим в дацаны, зная лишь одну мантру. Мы разделяем для себя бурятские обычаи на радикальные и употребимые, ссорясь из-за этого с родителями. Мы не задумываемся, что сами расскажем об обычаях предков своим детям, потому что нам нечего будет рассказать. Где-то внутри мы тянемся ко всему бурятскому, но иногда стесняемся это показать. Нас раздражает, если пожилые буряты разговаривают на русском, и мы напрягаемся, когда молодежь разговаривает на бурятском. Нам нечего возразить представителям другой национальности, которые говорят: «Сначала сами выучите свой язык, а потом от нас требуйте». Мы отдаем детей в национальные бурятские школы, а дома говорим по-русски. Мы неуютно чувствуем себя в чисто русской компании, а еще неуютнее — в чисто бурятской. Мы гордимся тем, что вместо памятников Ленину появилось много новых батыров, но мы даже не пытаемся узнать, почему их поставили. Названия улиц ничего нам не говорят. Названия городов тоже. Мы чувствуем, что рано или поздно в нас проснется зов крови. Мы боимся его не услышать. Еще больше мы боимся услышать, но не понять.