Хочу рассказать свою историю детства

Вся наша семья состояла из меня и матери: мать ушла от отца, когда мне было четыре года. Мою старшую сестру мать отдала в семью дяди по отцу, когда крохе было всего 5 месяцев. Родила в 19 – глупая, молодая была, наверно. Хотя, думаю, ей – моей матери – вообще нельзя было иметь детей, потому как мать должна хотя бы любить своего ребенка. Эта «опция» у маман природой не была предусмотрена. Забеременев мною, мать хотела сделать аборт. Отец отговорил ее. Пиво она пила всю беременность (работала на пивзаводе, считала пиво кладезью витаминов и с младенчества давала мне пиво ложками), а на новый год, находясь на шестом месяце беременности, напилась допьяна шампанским. Отец был в это время в отъезде – так сама маман рассказывала. Если бы папа и моя сестра жили с нами, я бы выросла совсем другим человеком…

В 81-м случился переезд на Север. Жили мы бедно, мать ходила вечно недовольная. У нее был невыносимый характер. Обычным делом для нее было отвесить мне оглушительную оплеуху так, что из глаз сыпались искры, а в голове шумело и звенело. Била она меня за то, что я не так на нее посмотрела, не так что-то сказала, и вообще просто за то, что я «испортила ей жизнь и не дала выйти замуж», хотя моего мнения никто никогда не спрашивал. Когда она приходила домой, я забивалась в уголок, стараясь быть как можно менее заметной. В такие моменты я думала: «Почему я не куст придорожный? Или мышь какая-нибудь?» – мне казалось, что у них куда более завидная судьба. Часто мать пила. Выпив хоть сколько-нибудь алкоголя, она становилась зверем: била, кусала и щипала меня до синяков, а однажды и до крови. За всякие провинности хлестала меня кипятильником, было дело, даже побила палкой от швабры. Если она видела слезы или слышала хоть какой-то звук из моих уст, распалялась еще больше. Плакать было нельзя, и если я не могла сдержать слез, она стервенела еще больше, и била еще сильней, доводя себя до исступления, истерически орала мне в лицо, что если я не заткнусь, она убьет меня «так же, как породила». Я очень ее боялась. Она мне всю дорогу твердила, что «денег у нас нет» и «ты не ребенок, а сплошные убытки», а еще что я «сплошное недоразумение» и как это у такой умницы, красавицы, активистки, спортсменки, комсомолки родилось ЭТО.

Игрушек у меня было – раз, два и обчелся. Кукол она мне никогда не покупала. «Перлами» среди моих игрушек были кошак, которому было лет 20 по виду, не меньше. Дети, увидев его пугались, настолько он был страшен. Еще была кукла-карлица, которую кто-то отдал из старых ненужных игрушек. Она была мелкая, уродливая и корявая, с огромной головой, и короткими кривыми ножками. А еще был неказистый пластмассовый чебурашка с фосфорными глазами. Жесть. Двоюродная сестра его панически боялась, когда выключали свет, она причитала: «Уберите это чудовище!».
Однажды мать, расщедрившись, купила мне заводную стиральную машинку, в ней можно было стирать кукольную одежку. Радовалась я недолго: мать подарила ее кому-то из детей своих знакомых. Чужие дети – это была отдельная песня, мать всегда восхищалась ими и пела им дифирамбы. Конечно, они же такие умные, развитые, красивые, а, кроме того, чужие дети никогда не плачут, ничего не требуют, не болеют, не доставляют неудобств и не создают проблем, их не нужно кормить, одевать и прочее и прочее…
Из одежды у меня был только необходимый минимум, и так было всегда, буквально: пара плавок, одни колготки, одни рейтузы, футболка, домашняя юбочка микроскопических размеров, представлявшая собой отпоротую юбку от малой школьной формы; из зимней или демисезонной одежды редко мне доставалось что-то новое. Особо примечательны были белая кроличья занюханная шапка, которую кто-то дал матери из бэушных вещей своих выросших деток, ее я носила с 4-го по 7-й класс, невероятного цвета и фасона зимнее пальто – так же носила с 4-го по 7-й класс – мать брала его навырост, и сапоги – тихий ужас – тоже носила несколько лет, уже под конец они были совсем малые, спасло то, что у них отвалилась от старости подошва. Школьную и пионерскую форму она покупала по мере необходимости. Вот так я и жила. На школьные мероприятия не ходила – надеть нечего было. А когда я выходила на улицу зимой, мне казалось, что мои ноги перетираются меж двух веревок – такое было ощущение жара, жжения, пощипывания и покалывания из-за холода.

Но даже вся эта бедность не так важна была, гораздо важнее было то, что не было рядом близкого теплого человека, некому было рассказать о своих горестях и радостях, о своих проблемах… Если бы мать хоть иногда была ко мне добра, я росла бы счастливым ребенком. Единственный раз, когда она проявила ко мне какое-то участие – когда я заболела в 5-м классе. Болела я очень редко – пару раз за все свое детство, не считая беспамятного младенчества. Тогда, в 5-м классе у меня случился жар, и мать впервые заботливо уложила меня в постель, напоила чем-то и посидела рядом со мной, спрашивая, как я себя чувствую. Мне было так хорошо в тот момент! От счастья по щекам катились слезы.

Мать не только сама отгородилась от меня глухой стеной, она еще и всем вокруг рассказывала о том, что у нее, у такой прекрасной, образцовой матери [а пустить пыль в глаза она умела] дочь не удалась и это сильно смягченная версия ее слов. Она говорила об этом открыто в моем присутствии, не стесняясь в выражениях.

У нее был гражданский муж – горький пьяница, толковые мужики подле мамы долго не задерживались, муж этот редко когда приходил домой трезвым. А если он был под мухой, то приходил домой поздно ночью. Мать неизменно устраивала дикие скандалы с истерическим ором, в итоге она валилась с сердечным приступом на кровать, а я, боясь, что она может умереть в любую минуту, вливала трясущимися руками сердечные капли ей в рот и бежала в 2, в 3 часа ночи в общежитие в полукилометре от нашего дома, чтобы вызвать скорую для матери и милицию для ее мужа, а после еще и патрулировала улицу, ожидая, когда приедут скорая и милиция, чтобы показать им дорогу к дому. Такая вот насыщенная ночная жизнь была в моем детстве с 11 до 14 лет. На мое счастье мать отправила меня в 14 лет в Улан-Удэ – получать среднеспециальное образование.
Много еще было мерзости и несправедливости в моем детстве, все описывать – получится, наверно, целая повесть. Да и вряд ли кому-то придется по вкусу читать такое.
К чему я все это пишу? Просто из потребности высказаться. Тяжело держать все в себе. Надеюсь, когда-нибудь наступит день, когда я перестану переживать и пережевывать все события моего трудного детства. Мать я уже почти простила, что с нее возьмешь, кроме анализов. Наверно, когда-то в прошлой жизни я много грешила, и она была дана мне в наказание.
Что хочется сказать в завершение? Родители, будущие и настоящие, будьте человечны по отношению к своим детям! Любите и уважайте их, неважно как вы живете, бедно ли, богато ли, ребенку важно знать, что он любим. Остальное – мелочи. Всем спасибо.